Книга четвертая: Провинциал в Париже

Он приехал в Париж сначала октября 1885 года и снял на втором этаже отеля «Де ля Пэ» комфортный номер, окна которого выходили на улицу Роейр–Коллар и на сады многоквартирного дома на этой улице, заканчивавшейся тупиком. Это была тихая улица близ Люксембургского сада, в получасе ходьбы от поликлиники Сальпетриер. У Книга четвертая: Провинциал в Париже отеля с фасадной стороны было всего три окна, и он имел куда более умеренный вид, чем личные дома, расположенные напротив. Около кровати на дощатом полу лежал коврик, а гардероб был безмерно емким для его умеренной верхней одежки, стенки оклеены радостными обоями с розами на золотом фоне, напротив кровати стоял простой столик, где Книга четвертая: Провинциал в Париже он расположил свои книжки и фотографию Марты.

Фото Марты… Он продолжал глядеть на нее, выключив свет и открыв окно, через которое струился холодный осенний воздух. Занавес окна немного колебался от ветра. С бульвара Сен–Мишель доносился слабенький шум. Какой расчудесный месяц провели они вкупе в Вандсбеке! Он Книга четвертая: Провинциал в Париже был спокоен, ощущал себя отдохнувшим, уверенно счастливым в любви.

Зигмунд пробудился рано и прошелся пешком до кафе у входа в Люксембургский сад. Столы были уже заняты спешившими на работу и студентами Сорбонны, до которой оставалось пройти всего один квартал. Когда гарсон в белоснежном фартуке подошел с кофейником и Книга четвертая: Провинциал в Париже молочником, Зигмунд позволил ему налить для себя кофе в чашечку, а потом произнес на четком французском языке, выученном им с наставником, которому он платил гульден за каждый урок в Вене:

– Пожалуйста, хлеба.

Гарсон кивнул головой и переспросил:

– Что?

Зигмунд рассердился на себя самого, подумав: «Неужели, читая по–французски со времен гимназии Книга четвертая: Провинциал в Париже, я не умею попросить хлеба?» Потом он вспомнил заглавие пользующегося популярностью во Франции рогалика. Когда он торжественно произнес это слово, гарсон облегченно вздохнул и принес ему в плетеной корзиночке круассаны – рогалики.

Потягивая кофе, Зигмунд прислушивался к дискуссиям за примыкающими столиками и не мог схватить ни одной фразы, ни одного Книга четвертая: Провинциал в Париже слова. Он простонал: «Как я смогу осознавать, а тем паче произносить эти проклятые звуки? Что случилось с гласными, которые я выговаривал так ясно, читая вслух Мольера и Виктора Гюго? Французы глотают их резвее, чем собственный смачный жаркий кофе».

Зигмунд вышел на свежайший октябрьский воздух, вознамерившись захватить Париж единственным орудием, которым Книга четвертая: Провинциал в Париже располагал, – ногами. Он задумывался: «Кто обошел город, тот одолевает его, завладевает им настолько же много, как мужик дамой. Я желаю завладеть Парижем так же, как осваивал новейшую книжку, оглядеть каждую улицу, лавку, массу, как если б это был осажденный город, а я – ворвавшийся в него».

Он прошел к Сене Книга четвертая: Провинциал в Париже, побродил повдоль набережной, восхищаясь архитектурой министерств на Кэ д'Орсэ, перебежал реку по мосту Александра III и оказался на широких, окаймленных деревьями Елисейских полях. Бульвар был залит светом и усыпан листвой, пестревшей разноцветьем красок.

Он знал, что Париж в два–трижды больше Вены, но был поражен тем, что улицы Книга четвертая: Провинциал в Париже тянулись на километры и, казалось, им нет конца. Дойдя до площади Этуаль, откуда начинаются Елисейские поля, он перебежал на другую сторону холмика, на котором стояла арка, и начал спускаться к Булонскому лесу. Проезжавшие в экипажах дамы были элегантно одеты. По дороге к зверинцу, в Акклиматизационном саду, ему повстречались Книга четвертая: Провинциал в Париже кормилицы с грудными детками, малыши постарше катались в двуколках, запряженных козами, либо же смотрели кукольный театр, няни в белоснежных накрахмаленных чепцах разнимали драчунов.

Только во 2-ой половине денька он отправился к бульвару Сен–Мишель, восхищаясь потоком янтарного света, заливавшего город. Все в Париже казалось новым, другим, поразительным и в Книга четвертая: Провинциал в Париже то же время… цельным. В отличие от Вены Париж был городом, не пытавшимся подражать разным стилям и цивилизациям. Париж, как ощутил Зигмунд, был сам собой, был французским. Ему стало понятно, почему венцы гласили: «Быть в Париже – означает быть в Европе», осознавая, что Вена еще не Европа. Австро Книга четвертая: Провинциал в Париже–Венгерская империя была территорией, династией и культурой внутри себя, уникальной, несравнимой. А Париж был «отцом городов». Зигмунд утомился, но ощущал себя победителем, ибо каждый пройденный им квартал стал его кварталом, каждое осмотренное им здание не было архитектурно чуждым; Сена, мосты, парки стали близкими ему.

Он дошел до перекрестка улицы Медичи Книга четвертая: Провинциал в Париже и бульвара Сен–Мишель, до входа в Люксембургский сад, где было около 10-ка кафе. На открытом воздухе за столиками, тесновато прижавшись друг к другу, посиживали супруги, ожидающие мужей, чтоб испить рюмку аперитива, юные люди со своими возлюбленными, студенты института, живописцы в беретах и бархатных блузках, оставившие на время Книга четвертая: Провинциал в Париже свои мастерские, приходили стильные юные девицы, они ворачивались домой группками либо со своими юными товарищами, оживленно беседуя и жестикулируя, удовлетворенные Парижем, жизнью, друг другом. Он был удивлен, лицезрев, что мужчины и девицы пускались в пляс, как будто в торжественный денек, не замечая окружающих. Он поразмыслил: «Такого не узреешь в Вене Книга четвертая: Провинциал в Париже. Как волшебно плясать на улицах, ведь ты молод и находишься в Париже».

Вдруг что–то поразило его, как будто удар в солнечное сплетение: он внезапно ощутил себя совсем одиноким, иноземцем в чужой стране, никого не знающим, не способным разговаривать, отчаянно тоскующим по лучистым очам Марты, ее мягенькой ухмылке и ласковым Книга четвертая: Провинциал в Париже губам. Как пережить предстоящие 5 дней, когда он сумеет пойти в Сальпетриер и вручить доктору Шарко рекомендательное письмо?

Он возвратился в гостиницу, в собственный номер, опустил жалюзи, задвинул шторы, снял пиджак и прилег на кровать; боль отдавалась в каждой клетке, каждой складке мозга; истязала тоска по дому, тоска по возлюбленной Книга четвертая: Провинциал в Париже, отчаяние от мысли, что не получится сделать что–или стоящее. Почему доктор Шарко должен принять его и посодействовать ему? Почему служащие Сальпетриера должны выкладываться ради чужака из зарубежья? Для чего он приехал сюда?

Субсидия для поездки была даром, лишним для бедняка! Он вновь, в сотый раз, перебрал Книга четвертая: Провинциал в Париже в голове не раз повторявшиеся числа. Мед факультет выдал ему только половину присужденной премии – триста гульденов (100 20 баксов), вторую половину получит, когда возвратится в Вену и представит собственный доклад. До того как уехать из дома, он уплатил свои долги: 100 гульденов – портному, 70 5 – книгопродавцу, 30 – за чемодан и дорожную сумку, восемь – истопнице в поликлинике Книга четвертая: Провинциал в Париже, семь – сапожнику, 5 – учителю французского языка, три – полицейскому участку за формуляры, которые надлежало заполнить при оформлении доцентуры. 20 гульденов в виде золотых монет он опустил в кофейную кружку Амалии на кухне, купил жд билет до Гамбурга за 30 гульденов, отложил двести гульденов, нужных для посещения Вандсбека, и еще 30 5 для оплаты проезда от Гамбурга Книга четвертая: Провинциал в Париже до Парижа… Он оказался в долгах, до того как добрался до Сальпетриера! Зигмунд застонал: «Мне следовало бы стать бухгалтером, а не врачом».

Знакомые докторы, обучавшиеся в Париже, убеждали его, что он сумеет прожить там, расходуя шестьдесят баксов за месяц, таким макаром все пребывание обойдется само мало в триста баксов Книга четвертая: Провинциал в Париже. Необходимо было иметь еще шестьдесят баксов для месячной стажировки в берлинских поликлиниках при возвращении домой и еще шестьдесят 5 гульденов на билеты от Парижа до Гамбурга, потом до Берлина и Вены.

Он понял, что оказался в нестерпимом положении; его могли спасти только тыща 500 гульденов, подаренные ему четой Панет. Они оставались нетронутыми Книга четвертая: Провинциал в Париже; он использовал только проценты для оказания помощи родителям и для поездки к Марте в прошедшем году. Конец недели он провел с Софией и Иосифом Панет, снявшими виллу в тенистом березовом лесу в горах Земмеринга. София и Иосиф согласились с тем, что наилучшим приложением средств была бы оплата всего Книга четвертая: Провинциал в Париже связанного с учебой под управлением доктора Шарко.

Зигмунд соскочил с постели, вынул из внутреннего кармашка пиджака бумажник и разложил средства на столе. Вроде бы он их ни пересчитывал, сумма составляла всего тыщу франков – остаток от «фонда», предоставленного четой Панет. Он открыл блокнот и занялся подсчетами. Двести баксов позволят оставаться Книга четвертая: Провинциал в Париже три месяца за границей – половину нужного времени. Чтоб извлечь наивысшую пользу из поездки, потребовалось бы еще триста гульденов. Но как их заработать? Дорог каждый час учебы у Шарко.

Он вновь забрался в кровать, огорченный и злосчастный. Через закрытые жалюзи в комнату не долетал шум Парижа. Спустя некое время Книга четвертая: Провинциал в Париже его окутал неспокойный сон.

Проснувшись с утра, Зигмунд ощущал себя лучше, но был недоволен собой за то, что поддался отчаянию, но и в следующие деньки его раздражали Париж и французы. Он прошел через сад Тюильри в Лувр и начал осмотр с залов греческой и римской статуи. Лицезрев дам, стоявших Книга четвертая: Провинциал в Париже перед статуями оголенных парней, чьи интимные части тела вызывающе выделялись, он испытал шок: «Разве у их нет чувства стыда?»

Выйдя из музея, он повернул на площадь Согласия, где возвышался Луксорский обелиск, полюбовался умело вырезанными на камне фигурами птиц и людей, иероглифами; его внимание завлекли говорливые французы, которые спорили Книга четвертая: Провинциал в Париже и жестикулировали, забыв вообще обо всем. Проворчал про себя: «Обелиск на три тыщи лет старше этой вульгарной толпы вокруг него».

В Париже проходили дополнительные выборы в Национальное собрание, республиканцы пробовали потеснить монархистов. Зигмунд брал раз в день две газеты, прочитывая их за кофе, удовлетворенный тем, что может смотреть за событиями, но Книга четвертая: Провинциал в Париже выкрики и зазывания продавцов газет, распродававших четыре–5 выпусков в денек, казались ему не только лишь противными, да и неблагопристойными.

На последующий денек вечерком совместно с Джоном Филиппом, юным художником, двоюродным братом Марты, он посетил театр, чтоб поглядеть величавого Коке–елена в пьесе Мольера. Он заплатил один франк 50 сантимов за место Книга четвертая: Провинциал в Париже в четвертой ложе с боковой стороны, из которой была видна только часть зала, но не вся сцена и которую он именовал «противной конурой». Его поразило то, что вечерние платьица дам выглядели обыденно и что в отличие от венских театров тут не было оркестра. Ему показались также необычными Книга четвертая: Провинциал в Париже глухие удары за занавесом, возвещавшие начало спектакля. «Почему они не могут просто приглушить свет?» – спрашивал он себя.

Когда он смотрел «Тартюфа», потом «Брак поневоле» и «Смешных жеманниц» – а эти пьесы он читал и на французском, и на германском, – то, наклонившись до небезопасного предела вперед, он нашел, что может не только лишь Книга четвертая: Провинциал в Париже следить за игрой Кокелена, да и осознавать фразы и предложения. Его раздражали актрисы, высказывания которых он не осознавал. Из–за напряжения разболелась голова, и он помыслил: «Наверное, не следует нередко ходить в театр».

Его волновали высочайшие цены на все. Рестораны были дорогими. Когда он зашел в аптеку Книга четвертая: Провинциал в Париже за тальком, полосканием и мазью, с него востребовали ошеломляющую плату: три франка 50 сантимов.

Он ощущал какое–то странноватое замешательство, смотря на современных французов: тяжело было поверить, что этот люд прошел через кровавые революции. Стоя на площади Республики перед памятником, изображавшим в барельефах столетнюю историю штатских конфликтов и революций, он сделал вывод Книга четвертая: Провинциал в Париже: «Французы подвержены психическим эпидемиям, историческим массовым конвульсиям. А Париж – это большой нарядный сфинкс, который пожирает хоть какого вторженца, неспособного решить его загадки».

В полдень, последний перед визитом к доктору Шарко, он, направляясь к собственной гостинице повдоль бульвара Монпарнас, вдруг увидел в витрине магазина свое отражение в Книга четвертая: Провинциал в Париже полный рост, К удивлению прохожего, он воскрикнул вслух:

– У меня сердечко германского провинциала, а на данный момент оно не со мной!

В первый раз с момента приезда на Северный вокзал он пристально и непредвзято оглядел сам себя: этот тяжкий, практически траурный австрийский костюмчик, хомбургскую шапку, венскую бородку, темный шелковый галстук, по–холостяцки Книга четвертая: Провинциал в Париже затянутый под тугим белоснежным воротником, грозное, суровое, отрешенное выражение глаз, сжатые губки – и признался: «Я повинет во всем. Я тут чужак не только лишь по одежке, бороде и акценту, да и по германским ценностям и суждениям. Когда я признавался для себя, что мое сердечко не тут, это было Книга четвертая: Провинциал в Париже проявлением моего нежелания приезжать сюда. Я осуждал мое одиночество, мою отчужденность от городка и его обитателей, а разве можно неуверенному в собственном будущем принадлежать Парижу, побродив всего четыре денька по его улицам, не побеседовав ни с одной живой душой?»

Он отвернулся от витрины, смущенно улыбнувшись: «Прости меня, Париж, я, конкретно Книга четвертая: Провинциал в Париже я, был варваром».

Поликлиника Сальпетриер размещена на юго–востоке Парижа, около Аустерлицкого вокзала, на уважительном расстоянии от отеля. Исследовав план Парижа, Зигмунд установил, что прямой дороги нет, и решил в предстоящем выбирать более достойные внимания маршруты. Он дошел до угла Люксембургского сада, потом прошагал повдоль широкой улицы Книга четвертая: Провинциал в Париже Ломон и оказался на переполненном пешеходами бульваре Сен–Марсель, который вел прямо к главному входу в поликлинику.

Переступив порог поликлиники Сальпетриер, он ощутил себя как дома, ведь у поликлиники было что–то общее с Институтом физиологии доктора Брюкке. Здание поликлиники сначало было пороховым складом городка. Позже царским указом оно было превращено Книга четвертая: Провинциал в Париже в приют для дам и малышей – изгоев городка. В то время Сальпетриер был прибежищем парижских проституток; еще позже в его стенки согнали побирушек городка. В конце концов, нареченный «приютом», он открыл свои двери беднякам и нуждающимся. Одна часть стала домом для престарелых; потом были выстроены строения для калек Книга четвертая: Провинциал в Париже и неизлечимых, для малышей, страдающих непонятными заболеваниями, для безумных дам. В госпиталях находились вкупе кретины, паралитики, страдающие раковыми болезнями; они спали вповалку, по три–четыре человека в одной постели. В восемнадцатом веке была учреждена родильная палата для незамужних матерей, кормивших грудью бессчетных подкидышей, которых подбирала парижская управа бедняков Книга четвертая: Провинциал в Париже.

В шестнадцатом и семнадцатом столетиях в Сальпет–риере фармацевтических средств не применяли либо же применяли очень не достаточно; поликлиника обеспечивала страдающим приют, питание и крышу над головой. В восемнадцатом веке два раза в неделю доктор и хирург из мед службы Общего лазарета посещали Сальпетриер для совещаний с 2-мя местными Книга четвертая: Провинциал в Париже, повсевременно работающими докторами. После предназначения в 1862 году доктора Жана–Мартена Шарко начальником мед службы Сальпетриер стал настоящей действующей больницей.

Когда Зигмунд вступил на широкий, вымощенный булыжником проход, обсаженный с обеих сторон деревьями, и дошел до его середины с 3-мя арками и башенными окнами, восьмиугольным куполом и белоснежным настилом, он оказался Книга четвертая: Провинциал в Париже в окружении четырехугольных построек, ухоженных дворов, где торопливо проходили по своим делам сестры и докторы.

Сальпетриер, подобно Венской городской поликлинике, был миром внутри себя. Он занимал 70 четыре акра площади; за высочайшей кирпичной стенкой размещались 40 5 отдельных построек. В поликлинике повсевременно находились 6 тыщ пациентов; сколько коек было свободно, не знала даже наистарейшая Книга четвертая: Провинциал в Париже из сестер. Строения были разбиты полянами, затененными старенькыми деревьями и расчерченными гравийными дорожками. Некие строения имели крыши с нависающими карнизами наподобие швейцарских вилл. В отличие от Венской городской поликлиники в Сальпетриере была сеть улиц, дорог и дорожек, потому было нетрудно перебегать из двора в двор, чтоб попасть Книга четвертая: Провинциал в Париже из 1-го отделения в другое.

Добравшись до кабинета Шарко, Зигмунд вызнал у сестры, что персонал поликлиники собирается на еженедельную консультацию и он должен пойти туда. Он стремительно отыскал помещение приемного покоя, куда приходили для первого осмотра желающие быть принятыми в поликлинику. Он протиснулся в маленькую комнату, где полукругом перед Книга четвертая: Провинциал в Париже смотровым столом расположилось около дюжины докторов. За столом посиживал шеф поликлиники Шарко доктор Пьер Мари, моложавый, кропотливо выбритый. Зигмунд показал свою визитную карточку. Мари обходительно произнес:

– Не желаете ли присоединиться к нашей группе, доктор Фрейд? Через пару минут доктор Шарко проведет тут консультацию.

Зигмунд занял последний свободный стул и Книга четвертая: Провинциал в Париже ответил на приветственный кивок соседа–доктора. Утро преподнесло огромное количество сюрпризов. Когда часы пробили 10, вошел доктор Жан–Мартен Шарко, высочайший, хорошо сложенный, с широкими прямыми плечами, в двубортном сюртуке и цилиндре. Он был гладко выбрит, его черные волосы, тронутые сединой на висках, были зачесаны вспять от самого широкого, массивного Книга четвертая: Провинциал в Париже лба, какой когда–или доводилось созидать Зигмунду. Голова казалась скульптурной: огромные нависающие брови, выступающий вперед большой нос, который не нарушал пропорций только поэтому, что был частью широкого лица, прижатые к голове и сдвинутые вспять уши, пухлые губки, квадратный подбородок, черные глаза. Зигмунд ощущал необычную силу его лица, и вкупе Книга четвертая: Провинциал в Париже с тем в нем не было и тени приемущества и надменности.

«Скорее, – задумывался он, – это лицо мирского священника, от которого ждут гибкого разума и осознания жизни».

Помощники и приглашенные докторы поднялись, когда вошел Шарко. Он улыбнулся и жестом руки предложил всем сесть.

Для Зигмунда Фрейда начался самый впечатляющий Книга четвертая: Провинциал в Париже мед опыт в его юный жизни. После того как пациенты оголили нездоровые части тела, Шарко приступил к разъяснению поставленного диагноза, как будто он был один в собственном кабинете. Это была собственного рода импровизация, на которую не отважился бы никто из венских профессоров. Пациенты, обследованные медиками Мари и Бабински в надежде отыскать Книга четвертая: Провинциал в Париже достойные внимания и сложные случаи, не мучались явными, ясно выраженными недугами.

Шарко придирчиво опрашивал нездоровых, пытаясь докопаться до стадии заболевания, распределить симптомы по неврологическим категориям, уточнить диагноз и высказать суждения о лечении. Зигмунд, считавший себя довольно отлично приготовленным в неврологии, испытывал трепет, слушая рассуждения Шарко, приводившего в процессе анализа Книга четвертая: Провинциал в Париже идентичные случаи и высказывавшего уникальные суждения о причинах и нраве рассматриваемых заболеваний. Когда Шарко ощущал, что допустил ошибку, он стремительно ее признавал и предлагал новейшую версию.

Первой пациенткой была дама среднего возраста, страдавшая экзофтальмической зобастостью – болезнью, которое Шарко 1-ый нашел во Франции. Он именовал симптомы: более частый Книга четвертая: Провинциал в Париже пульс, пучеглазие, сердцебиение, мышечная дрожь и существенно увеличенный зоб на шейке дамы. Потом наступила очередь юного рабочего, страдавшего рассеянным склерозом с сопутствующим спастическим параличом обеих конечностей, дрожью, нарушением речи. Шарко описал резкое различие меж этой заболеванием и заболеванием Паркинсона. Чтоб четче была видна разница, он вызвал старую даму с острым параличом и Книга четвертая: Провинциал в Париже направил внимание на деформацию рук, затрудненные, неспешные движения тела и застывшее выражение лица.

Потом доктор Мари представил молоденькую даму, страдающую афазией, когда теряется способность гласить, когда слова уступают место нечленораздельным звукам. Дальше пошли случаи мутизма – упрямого молчания, сердечных расстройств и недержания мочи.

В заключение доктор Мари показал Книга четвертая: Провинциал в Париже даму пятидесяти лет с прогрессирующей мышечной атрофией, чахнувшую на очах. Зигмунд вызнал симптомы, вспомнив пациента, за которым он ухаживал в отделении Шольца. После того как Шарко окончил анализ, о котором он и Мари не так давно выпустили итоговый трактат, он оборотился к докторам, сидевшим полукругом.

– Это более тяжкий Книга четвертая: Провинциал в Париже вид заболевания: наследное и семейное. Надежды на исцеление нет и никогда с момента рождения не было.

Он отвернулся на мгновение, потом повстречался своими мягенькими темными очами с очами собственных учеников и произнес низким голосом:

– Что все-таки мы сделали, о Зевс, чтоб заслужить сию судьбу? Наши отцы провинились, но Книга четвертая: Провинциал в Париже мы, что свершили мы?

Зигмунда поразило то, что, когда нездоровые сменяли один другого, помощники и приглашенные докторы, согласно традиции, могли останавливать объяснявшего, задавать вопросы либо даже выражать взоры, расходящиеся с воззрением Шарко. Схожее было невиданным там, где властвовал германский язык, где доктор был непреложным богом и числилось непозволительным спрашивать его Книга четвертая: Провинциал в Париже даже по малозначительным частностям поставленного им диагноза. К дискуссии подключился юный доктор из Берлина:

– Но, государь Шарко, то, что вы произнесли, противоречит теории Юнга–Гельмгольца.

Шарко обходительно ответил:

– Теория – это, естественно, отлично, но она не исключает того, что такие явления есть.

Несколько позже, когда помощник сделал как бы разумное Книга четвертая: Провинциал в Париже замечание, расходившееся с суждением Шарко, доктор ответил:

– Да, но это быстрее остроумно, чем верно.

Он направил внимание на неясные моменты в рассматриваемом случае, с драматичностью, но без язвительности порекомендовал помощнику поглубже вникать в делему. Доктор из Бельгии спросил:

– Государь Шарко, если мы не в состоянии распознать симптомы заболевания, то как можно Книга четвертая: Провинциал в Париже установить, какой вред нанесен нервной структуре?

Шарко вышел из–за стола, приблизился к сидячим так, что Зигмунд мог бы коснуться его рукою. Шарко рассуждал:

– Человек испытывает огромнейшее наслаждение, когда замечает что–то новое, другими словами лицезреет новое. Мы должны быть наблюдательными. Мы должны вглядываться, вглядываться и вглядываться, пока Книга четвертая: Провинциал в Париже в конце концов не установим правду. Я не стыжусь, почетаемые коллеги, признаться, что сейчас я могу созидать то, что проглядел за 40 лет работы в больничных палатах. Почему докторы должны созидать только то, чему их научили? Действовать так – означает заморозить мед науку. Мы должны глядеть, уметь созидать, должны Книга четвертая: Провинциал в Париже мыслить и уметь размышлять. Необходимо позволить нашему разуму двигаться в любом направлении, куда его ведут симптомы заболевания.

В конце совещания доктор Мари вручил доктору Шарко карточку Зигмунда. Шарко повертел ее в руках, потом спросил:

– А где государь Фрейд?

Зигмунд шагнул вперед и передал Шарко рекомендательное письмо от доктора Бенедикта Книга четвертая: Провинциал в Париже, венского невролога, ранее работавшего у Шарко. Шарко удовлетворенно улыбнулся, лицезрев имя Бенедикта; отойдя в сторону, он прочел письмо, а потом оборотился к Зигмунду и произнес по–дружественно:

– Рад вас созидать! Пойдемте в мой кабинет!

Зигмунд был поражен тем, как лишены формальностей дела меж французскими медиками; порадовало его и то, что Книга четвертая: Провинциал в Париже он просто осознает их язык.

Шарко провел Зигмунда в среднего размера комнату с темными стенками и того же цвета мебелью, с единственным окном. На стенках висели репродукции Рафаэля и Рубенса, также портрет известного британского невролога доктора Джона Хьюлинга Джексона с его дарственной надписью. Мебели было не достаточно – гардероб для пальто Шарко Книга четвертая: Провинциал в Париже, маленькой стол и кресло, несколько стульев для докторов, приходивших на совещания. Зигмунд знал, что в этой умеренной комнате Шарко сделал много открытий, которые превратили неврологию в систематизированную мед науку.

Шарко показал ему лабораторию по соседству с его кабинетом. Площадь лаборатории была так мала, что чуть хватало места для пары Книга четвертая: Провинциал в Париже столов и малого оборудования. Там же проводились офтальмологические опыты и при помощи ширм можно было перевоплотить ее угол в затемненную комнату. Шарко бурчал:

– Да–да, я знаю, что помещение кажется тесноватым и заставленным. Но мне оно всегда было комфортным, так как, когда 30 годов назад я начал свои 1-ые лабораторные Книга четвертая: Провинциал в Париже опыты, в моем распоряжении была только часть узенького прохода. Поднимемся на последующий этаж, я покажу вам наши палаты.

Жан–Мартен Шарко родился в Париже в семье умеренного каретника. Учился на мед факультете Сорбонны и в 20 три года стал младшим доктором. Потом в умеренном доме на улице Лаффит Книга четвертая: Провинциал в Париже он открыл свой кабинет и кооперировал личную практику с неспешным продвижением по иерархической лестнице сразу и мед факультета и парижских больниц. Он пережил моральное потрясение, в первый раз пройдя по бедламу палат Сальпетриера, лицезрев тыщи агонизирующих нездоровых, лишенных какой–или помощи. Смотря на эти злосчастные сотворения, корчившиеся в неописуемых Книга четвертая: Провинциал в Париже мучениях, Шарко произнес для себя: «Сюда нужно возвратиться и тут остаться».

Шарко было 30 лет, когда он принял такое решение. Пройденный им путь был долгим и томным, но он упрямо двигался вперед и в свои 30 семь лет достигнул звания доктора поликлиники Сальпетриер. Никто не давал ему средств и не помогал Книга четвертая: Провинциал в Париже. Он своими руками сделал примитивное оборудование, сделал лабораторию в черном коридоре, о котором он гласил Зигмунду, и все же сделал принципиальные для патологической анатомии открытия при болезнях печени, почек, легких, спинного и мозга. Когда он приступил к чтению курса по неврологии, мед факультет не мог предоставить ему другого помещения Книга четвертая: Провинциал в Париже, не считая освободившейся кухни либо упраздненной аптеки.

Настолько же не достаточно энтузиазма проявляли студенты. В 1-ый год на его лекции прогуливался только один юный доктор.

Но все это не достаточно волновало Жана–Мартена Шар–ко, который начал производить тихую революцию по превращению Сальпетриера из приюта в поликлинику, в центр Книга четвертая: Провинциал в Париже исследований и подготовки юных докторов, сделавший настолько не мало в исследовании неврологических болезней, остававшихся за семью печатями издревле. Он приводил нездоровых в собственный кабинет для придирчивого клинического осмотра, классифицируя, разбивая на категории, кропотливо анализируя различия меж тыщами заболеваний, расселяя пациентов по спец палатам, документируя сотки, а потом и тыщи Книга четвертая: Провинциал в Париже болезней в год, публикуя доклады и книжки, в каких детально описывал трясущийся паралич, прогрессирующий ревматизм, артериальные спазмы, поражения суставов, рак позвоночника, воздействие мочевой кислоты на артрит, атрофию мускулов, потом нареченную его именованием. Зигмунд Фрейд слышал, как гласили о Шарко:

– Он изучит тело человека, как Галилей изучил небо, Колумб – моря, Дарвин Книга четвертая: Провинциал в Париже – флору и фауну Земли.

Обходя вкупе с Шарко огромные, светлые палаты, Зигмунд следил, как Шарко останавливался у каждой кровати и вел короткую беседу с нездоровыми. Видя выражение обожания на их лицах, он сообразил, что эти пациенты, многие из которых находились тут годы, были вроде бы детками Шарко, а Книга четвертая: Провинциал в Париже он их папой. Хотя существенное число нездоровых были неизлечимы, исследования Шарко многим из их посодействовали само мало отчасти остановить ход заболевания. Переходя от кровати к кровати, Шарко тихо гласил, каким болезнью мучается нездоровой: разные однобокие параличи, кровоизлияние в мозг, расширение артерии, двигательные расстройства – в общем схоже с тем Книга четвертая: Провинциал в Париже, что можно было следить в палатах венской поликлиники. Более нередко встречались однобокие параличи той либо другой части тела.

Ворачиваясь в кабинет, Шарко оборотился к Зигмунду и откровенно произнес:

– Вы слышали это и ранее, государь Фрейд, но вам не избежать моей вводной лекции: находясь в Сальпетриере, вы должны на уровне мыслей возвратиться Книга четвертая: Провинциал в Париже в Вену.

– Простите меня, государь Шарко, за мой ломаный французский, но я знаю структуру вашего языка достаточно отлично. Если слово «видеть» звучит как «вуар», то для «видящего» не подойдет слово «вуайян», другими словами «пророк».

Шарко ответил, сверкнув очами:

– Видящим, пророком является тот, кому дан божественный дар. Мог ли Книга четвертая: Провинциал в Париже я претендовать на это, если, в течение многих лет следя огромное количество случаев, многого не сообразил, не сумел осознать? Я следил за ходом заболевания десятилетиями, старался из мозаики составить цельную картину, чтоб добраться до правды, но нередко получал ее только после вскрытия. Разве это значит видение? Быстрее я подобен старательному ремесленнику Книга четвертая: Провинциал в Париже, изучающему свое ремесло.

– Вас считают мастером в неврологии.

Шарко вдумчиво подобрал прядь волос и бережно, по–хозяйски завел ее за ухо.

– Говорят; как будто у меня есть так называемое шестое чувство? По моему воззрению, государь Фрейд, шестое чувство – это высочайшая степень добросовестного восприятия, идущего наперекор годам Книга четвертая: Провинциал в Париже строго дисциплинированных наблюдений и исследовательских работ и пытающегося ответить на не задававшиеся ранее вопросы!

Когда они возвратились в кабинет, Шарко произнес:

– Я рекомендовал бы вам условиться о работе с шефом поликлиники.

– Государь Шарко, вы так разлюбезны к новоявленному чужеземцу.

– Мы должны быть не чужаками в неврологии, а собратьями. Этого Книга четвертая: Провинциал в Париже просит работа.

Зигмунд заплатил три франка служащему администрации за ключ от шкафчика в лаборатории и фартук. Проходя через главные ворота, он достал из кармашка документ, выписанный на имя государя Фрейда, обучающегося медицине, и, придя в восхищение, поразмыслил: «Ну и неплох же французский язык. Все, что мне следует сделать, это откинуть Книга четвертая: Провинциал в Париже ся, тогда и я превращусь из студента в доктора, геройского, известного, возвышенного!»

Голод пересилил все эти чувства, и он, не раздумывая, пересек бульвар де Л'Опиталь, направляясь к наиблежайшему ресторану.

Рано с утра на последующий денек он показал Шарко некие свои венские эталоны, и они произвели на него воспоминание.

– Чем я Книга четвертая: Провинциал в Париже могу посодействовать вам продолжить вашу работу тут, государь Фрейд?

– Мне потребуются мозг малышей и некие материалы, касающиеся вторичных нарушений мозга.

– Я напишу доктору, отвечающему за вскрытия.

Зигмунд открыл отведенный ему шкафчик, снял пиджак, надел фартук и пошел к длинноватому столу у стенки лаборатории, к собственному рабочему Книга четвертая: Провинциал в Париже месту. Полдюжины юных докторов и зарубежных профессионалов уже были за работой. Доктор Мари принес ему эталоны мозговой ткани. Зигмунд взобрался на табуретку; места было так не достаточно, что он страшился поднять локоть, чтоб не толкнуть соседа в ребро. Отрегулировав микроскоп, он заглянул в окуляр и увидел… Вену: лабораторию Мейнерта, себя Книга четвертая: Провинциал в Париже на стуле всматривающегося в микроскоп…

Он выпрямился и шепнул:

– Я столько проехал, и только для того, чтоб опять заняться исследованием неврологии! Мозг парижских малышей не отличается от мозга деток Вены.

Более принципиальным деньком недели числился вторник, когда Шарко читал свою лекцию в аудитории–амфитеатре с глубочайшей сценой, скамьями, ряды которых круто Книга четвертая: Провинциал в Париже подымалиь ввысь, и с картиной на задней стенке, которая изображала Пинеля, снимающего цепи с безумного в Сальпетриере в 1795 году. Лекции Шарко были очень популярны в Париже и завлекали огромное количество студентов–докторов, докторов и просто интересующихся наукой.

Зигмунд пришел пораньше, чтоб сесть в первом ряду. Доктор в бархатной шапочке Книга четвертая: Провинциал в Париже, вошедший в аудиторию, казался совершенно другим человеком, а не тем, с которым он познакомился, – живым, способным на шуточку. Сейчас же он был принципиальным и, казалось, постарел на 10 лет.

По обеим сторонам сцены, также сзади, за ним, набились студенты. Шарко кивнул им, как положено, потом немного поклонился переполненному Книга четвертая: Провинциал в Париже амфитеатру и приступил к чтению (наполовину по памяти) отлично отработанной лекции, которую он прорепетировал перед своими сотрудниками и скорректировал после аналитической дискуссии о мед последствиях болезней. Его глас был приглушенным, дикция идеальной; то, как он гласил, соответствовало ритму французской прозы. Свои открытия он подкреплял ссылками на германские, английские, итальянские и южноамериканские Книга четвертая: Провинциал в Париже мед журнальчики. Припоминая расплывчатость лекций, прослушанных в Вене, Зигмунд находился под впечатлением тривиального желания Шарко не только лишь избежать общих мест и банальностей, да и показать, что лекция на мед темы может и должна быть облечена в литературную форму.

Как он и подразумевал, сюрпризы только начинались Книга четвертая: Провинциал в Париже. Когда доктор Шарко дошел до той части лекции, где, по его воззрению, устные разъяснения очевидно недостаточны, он подал сигнал, и его помощники ввели на сцену группу заблаговременно приготовленных нездоровых – парней и дам, страдавших одним и этим же болезнью. Шарко отложил рукопись и, переходя от 1-го хворого к другому, направил Книга четвертая: Провинциал в Париже внимание аудитории на идентичные искривления ноги, голени, стопы и на изломанные движения. После чего он принудил их снять халатики и показал надлежащие уродства; они нагибались, припадали на колени, садились, делали жесты до того времени, пока всем стали явны клинические проявления болезней.

На замену этим нездоровым пришла новенькая группа, Шарко поставил рядом страдающих Книга четвертая: Провинциал в Париже разными видами дрожи и паралича, с тем чтоб было ясно видно, в чем их различие. Проявив свойства мастера пантомимы, Шарко воспроизводил на собственном лице тик и паралич, имитировал скованность мускулатуры страдающих заболеванием Паркин–сона, демонстрировал на собственных руках, что бывает при параличе лучевого нерва, поразительным образом воспроизводил полуживотные Книга четвертая: Провинциал в Париже звуки, вылетающие из горла жертв афазии.

Когда последние нездоровые были возвращены в свои палаты и на свои кровати, помощники Шарко установили огромную черную доску, занесли статуэтки и гипсовые слепки, иллюстрировавшие разные заболевания, рассмотренные Шарко за последнюю неделю, также схемы, графики и диаграммы и развесили их по краям сцены. Цветными мелками Книга четвертая: Провинциал в Париже доктор Шарко отрисовывал на темной доске сложные участки нервной системы, в каких прячется очаг заболевания; потом, когда были зашторены окна в аудитории, он показал диапозитивы, уточняющие проявления уродства и деформации, вызванные заболеваниями, о которых он читал лекцию.

Когда завершилась демо часть, шторы были раздвинуты, а со сцены Книга четвертая: Провинциал в Париже убраны темная доска, схемы и графики. Доктор Шарко, размеренный и величавый, сел в собственном кресле в центре сцены, поправил бархатную шапочку, как бы опять постарел и равномерно прочитал заключительную часть лекции. Присутствующие и студенты встали, молчком выражая свое почтение. Они стояли бездвижно, пока не удалился Шарко и не пропало практически гипнотическое Книга четвертая: Провинциал в Париже очарование.

Было уже за полдень, когда Зигмунд вышел из Сальпетриера на свежайший воздух и побрел мимо Аустерлицкого вокзала, пересек Сену по Аустерлицкому мосту и оказался на площади Бастилии. Улицы практически опустели. Зигмунд находился под глубочайшим впечатлением лекции Шарко, преподнесшего ему новое представление о совершенстве.

Но самое необыкновенное Книга четвертая: Провинциал в Париже началось во вторник на последующей неделе, когда Шарко вошел в аудиторию и объявил, что он разглядит случай мужской истерии. Для венского доцента доктора Зигмунда Фрейда это было невообразимо, ведь в течение многих лет учебы ему втолковывали, что истерия наблюдается только у дам.

На сцену привели двадцатипятилетнего извозчика, находившегося в палате Книга четвертая: Провинциал в Париже с апреля. С ним случилось несчастье: он свалился с повозки на правое плечо и руку. Падение болезненным не было и обошлось без синяков. Но через 6 дней после бессонной ночи Порз нашел, что его правая рука повисла безвольно, двигаются только пальцы. Рука тяжело упада, после того как ее поднял помощник. Шарко Книга четвертая: Провинциал в Париже показал, что она не чувствует ни боли, ни тепла, ни холода.

– Суммируя, – заявил он слушателям, – можно сказать, что наблюдается полный двигательный паралич руки, полная утрата чувствительности кожи. Но надлежит увидеть, что это не полный паралич, так как нарушено движение, а рефлексы остаются нормальными. Эти наблюдения побуждают Книга четвертая: Провинциал в Париже отклонить идея о поражении коры мозга, спинного мозга либо периферийной нервной системы. С чем все-таки тогда мы имеем дело?

Зигмунд наклонился вперед, удивленный. Шарко резюмировал:

– Пред нами, непременно, одно из нарушений, вызванных не физическим, не органическим повреждением, выявление которых еще не доступно нашим сегодняшним средствам анатомического исследования и которые Книга четвертая: Провинциал в Париже за неимением наилучшего термина мы именуем многофункциональными.


kniga-kavaler-glyuk.html
kniga-knigi-kladez-kolodez-i-chto-delat-kogda-zhazhda-napolnyaet-dushu-a-kolodci-otravleni-rit-sobstvennij-kolodec-pisat-sobstvennuyu-knigu-stranica-7.html
kniga-kotlovan.html